"Урания" Бродского, "Пальмовый пьянарь и его упокойный винарь" Тутуола или...

Большие произведения отличаются тем, что их можно перечитывать многократно, и каждый раз они раскрываются с новых сторон. Насыщенный, плотный, с юмором и любовью изображённый мир книги воспринимается в позитивном свете, потому что описывает его сам Гек Финн, человек добрый и скромный. Георгий Данелия в фильме "Совсем пропащий" вскрывает другой уровень реальности книги, уровень жёсткий, даже жестокий. Путешествие по Великой реке — глубинный архетип человечества. И Россия — страна больших рек. Возможно, ещё и поэтому путешествие Гека и Джима так органично вписывается в наше сознание.

Стихи 70-х и 80-х годов в наследии Бродского — условная вершина. Здесь он оттачивает свою модель большого стихотворения. Сложные, насыщенные тексты Бродского стали для меня откровением. В ту эпоху культура обратилась к наследию немецкого Ренессанса, с его педантичной точностью и пристальным вниманием к детали. В живописи это направление воплощали Михаил Ромадин, известный в первую очередь как художник Соляриса Тарковского, и на мой взгляд, главный немецкий художник эпохи, Вернер Тюбке. В поэзии тем же занимался Бродский. Осенний крик ястреба, Эклога зимняя, Пятая годовщина, — это тексты, построенные по модели Брейгеля. Срез жизни, показанный во всех аспектах, состоящий из множества композиций, собранных в единое цельное полотно, сотни деталей, дающих ощущение сверхнасыщенной жизни.

Здесь нарушены все правила создания текста, которые только можно было нарушить. Книга производит потрясающее впечатление. Магическое сознание Африканского континента здесь проявляется в полной мере, без искажений. Иррациональные тексты западной культуры, такие, как Алиса в стране чудес или Хазарский словарь, на фоне мистического нарратива Тутуолы кажутся строгими и застëгнутыми на все пуговицы.

Человек приходит в мир неизвестно откуда со стëртой памятью, какое-то время ходит, неприкаянный, между потоками бытия и осматривается, а потом вдруг опознаёт своë и присоединяется к этому своему. В моём случае такое приобщение произошло в лето перед десятым классом, когда я добрался до Братьев Карамазовых. Достоевский это мастер, которому доступно всё. Крайне сложно раскрыть тему старчества. Линия отца Зосимы — почти уникальный пример в мировой литературе. Мало кто знает, как сделать любовную линию. История Грушеньки и Мити — потрясающе точный образец. Суриков заметил, что сила Тициана — в народности. Можно долго смотреть полотна Тициана в галерее, а потом выйти на улицу, и увидеть те же лица в толпе. То же происходит с Достоевским. Алёша Карамазов, как и Фёдор Павлович, как и Коля Красоткин — все они никуда не делись, они живут среди нас, настолько близко, что даже некоторые из них — мы.

Книга, которую Грэм писал для своего болеющего сына. К сожалению, мальчик не выжил. Но об этом я не знал, когда читал её в пять лет. Это был один из первых текстов, что я прочёл в жизни, дело было в маленьком городке на самом излёте советской эпохи, меня окружала добрая массовая культура конца восьмидесятых, малиновки голосок и старая мельница. Всему этому неожиданно органично соответствовала среда викторианской Англии, воссозданная в книге. За окном росла огромная ива, и в случае ветра я мог слышать, как её хрупкие ветви падали на шиферную крышу. У меня было издание с великолепными иллюстрациями Сергея Денисова. В них потрясающая свобода творческого выражения, которую я по мере сил стараюсь показать своим ученикам-комиксистам, ведь в современном мире, состоящем из коммерческих клише массового искусства, ощутить свободу — непростая задача. Надеюсь, что у нас получается.